К полудню работа потеряла привлекательность, и Стивен выполнял ее машинально, поворачиваясь всем телом, чтобы быстро взять мясо, швырнуть его в машину, чтобы под действием движущейся силы оно попало из его рук в пасть мясорубки, затем опять повернуться, описать дугу в противоположную сторону, чтобы взять еще мяса … взять — положить, взятьположить.

Взгляд Стивена блуждал по деталям механизированного кровавого избиения, устроенного на линии, отдельно останавливался на руках, рубящих мясо электрическими ножами, на тушах, стремительно распадающихся на куски. То, что потроха сваливали на тележки, а конечности отрубали от туловища, не возмущало его настолько, чтобы он уверился в своей нравственной чистоте. Как легко, в любое время дня с ним может произойти несчастный случай, в результате которого он будет разорван, раздавлен, покалечен еще до того, как у него появится малейший шанс на счастье. А если не несчастный случай — то Зверюги-на отрава. Он был убежден, что прошлой ночью она достигла некой вершины самообладания и теперь приближается к тому времени, когда он будет лежать, остывший и неподвижный, на кухонном столе, и все, что останется от последней фатальной трапезы, будет размазано по его груди.

Что-то мелькнуло на краю поля зрения, какая-то тень между сетью проводов. Он резко обернулся, чтобы посмотреть на находившийся за ним вентилятор, но за решеткой стальной проволоки был только мрак. Не успел он слезть с табурета, зазвенел звонок обеденного перерыва, и проход между ним и стеной внезапно оказался заполнен людьми, которые неслись к раздевалке за бутербродами, завернутыми в фольгу их преданными женушками. Так что Стивен выбросил это из головы и подождал, пока люди пройдут, а когда перерабатывающий цех опустел, побрел в обратную сторону к лотку с кишками, стоявшему одним из первых в ряду, неподалеку от убойного цеха.